Украина романтическая: подвиг разведчика

Опубликовано: 19 Мар 2010 Автор: Иван Ростов

Читатель, конечно, заметил, что в наших очерках при описании событий далекого прошлого не употребляются названия «Белоруссия» и «Украина». Возмущенные этим обстоятельством национальные историки могут возразить, что оба этнонима встречаются в документах XVII в., а значит — их использование не является анахронизмом. Так-то оно так, но ведь употреблялись эти названия бог весть как. Например, Станислав Освецим (см. «НД» № 14) пишет про отступление Богдана Хмельницкого на Украину из окрестностей Берестечка, а значит — само Берестечко Украиной не считает. Подобные же сепаратистские тенденции видны в титуловании государя Алексея Михайловича: «Государь всея Великой и Малой и Белой России, самодержец Литовский, Волынский и Подольский»[1].

Ляхи и москали нам, конечно, не указ, но ведь и сам Богдан Хмельницкий в 1649 г. грозит польским послам: «Выбью из польской неволи народ русский весь. <…> За границу войною не пойду, саблю на турок и татар не подниму, будет с меня Украйны, Подола, Волыни, довольно добра в земле и княжестве моем по Львов, Хелм и Галич, а ставши над Вислой, скажу остальным ляхам: сидите, молчите, ляхи!»[2]

Но эта путаница — еще не беда. Хуже другое: помимо москальских претензий на Киев (мать городов русских) не за горой претензии белорусские. Как свидетельствует профессор Б. Н. Флоря, в старых документах наша столица обзывается белорусским городом: «А в Киеве, де, только у белорусцов служба в Печерском монастыре <…> А веры де, крестьянские в Киеве и по иным городам, где живут белорусцы, ещо не отымают»[3]. Одно утешение, что «Белую» Русь порою путают с «Черной»[4].

Чтобы окончательно не перепутать белое с черным и не впасть в очернительство, мы не будем углубляться в ономастику и топонимику[5]. Ведь нас интересует совсем другое: человеческие сообщества, существовавшие до появления политических наций в XIX в.

* * *

Доблестного князя Игоря Старого (Ингвара, ок. 878—945) разорвали на две части, привязав к верхушкам деревьев. Намного страшней судьба св. Владимира Святославича (Вальдемара, ок. 960—1015) и Ярослава Мудрого (Ярислейфа, 978—1054), которых национальные историки рвут на куда большее количество частей, считая лучшими украинцами, русскими, белорусами, шведами, норвежцами и даже ираноязычными аланами. А Святослава Игоревича (Сфендослейфа, 942—972) можно заявить еще и «великим болгарином», ибо он, согласно «Повести временных лет», сказал: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце[6] на Дунае — ибо там середина земли моей, туда стекаются все блага: из Греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и рабы».

Почему­то никто при этом не задумывается: а нужны ли душевно здоровым нациям подобные предки? Киевские раскопки в 1973 г. показали, что равноапостольный Владимир, подло убивший на переговорах своего старшего брата Ярополка (955—978), ко всем прочим мерзостям, еще и повелел разрушить возведенный братом православный храм, чтобы построить на его фундаменте огромное (фундаментальное) языческое капище. Что же касается Ярослава Мудрого, то выясняется, что именно он, а не Святополк Окаянный (в крещении Петр, 979—1019) погубил св. Бориса и Глеба. Самое же страшное то, что князь растратил украинские деньги на возведение Ярославля, предвосхитив злодеяние Юрия Долгорукого.

Историки давно обнаружили отсутствие внешнего и внутреннего сходства (ментальности) между итальянцами и римлянами, французами и галлами, британцами и бриттами. На основании этого Лев Николаевич Гумилев утверждал, что жители Древней Руси и современные русские, украинцы и белорусы — разные народы, этносы (см. «НД» № 15). Современных национальных историков такой подход, конечно, не радует, но они постоянно ссылаются на Гумилева, ибо его теория все же лучше для них, чем модернистские доказательства происхождения современных наций в течение двух последних веков.

* * *

Абсурдность раздирания князей на части нисколько не смущает национальных историков, ибо заблуждаются не они, а русские, украинские, белорусские (нужное подчеркнуть) коллеги. Критикующие враждебные школы ученые, при этом, соблюдают некий академический такт, зато пасущиеся на историческом жнивье журналисты обходятся без экивоков. Имперская история в этом аспекте выглядит все же симпатичней, ибо не лишает другие славянские народы прав на выбранное по велению сердца происхождение, а базируется на мифе о едином корне. Корень ведь под землей, а потому никак не мешает ветвям хлестать друг друга наотмашь.

В XVI и XVII вв. Речь Посполитая и Русское царство постоянно воевали друг с другом или готовились к очередной войне. Тем не менее, в 1646 г. польский посол Адам Кисель (1600—1653) говорил про общие корни с особой проникновенностью: «Великое королевство Польское с великими княжествами своими и великое государство Русское, как два кедра ливанские от одного корня, создала десница вседержителя Господа от единой крови славянской и от единого языка славянского народа; свидетельствуют о том греческие и латинские летописцы и историки, особенно истинный свидетель есть сам язык, обоим великим государствам, как единому народу, общий и непременный».

О каком общем языке говорит дипломат? Ну, конечно же, об украинском государственном, придуманном древними ариями, чтобы наставлять на истинный путь Гаутаму Будду и Гомера. А если говорить серьезно, то попробуйте определить этническую принадлежность Адама Киселя — единственного православного сенатора Речи Посполитой, в 1648 г. писавшего: «Безумная чернь, обольщенная тем, что Хмельницкий щадит ее, предавая огню и мечу одно шляхетское сословие, отворяет города, замки и вступает в его подданство. Я первый, хотя в отечестве последний, потеряв за Днепром сто тысяч доходу, едва имею от десяти до двадцати тысяч, да и то один бог знает, не завладеет ли и этим неприятель? Кроме того, я имею несколько сот тысяч долгу, нажитого на службе королю и отечеству. Много и других мне подобных. Мы будем нищими»[7]. Отечество магнатов — их латифундии: огромные наследственные вотчины и нагло захваченные земли, на которых в поте лица своего создавала и создает доходы олигархов «благоразумная чернь».

* * *

Иван (Ян) Евстафьевич (Остафьевич) Выговский (?—1664) магнатом по происхождению не был, но этнически его идентифицировать столь же непросто. Только жалкие и ничтожные личности могут назвать его польским шляхтичем, но еще глупее отрицать его принадлежность к польской шляхте. В 1648 г. он был ротмистром в карательном отряде посполитого (квацярного) войска, разбитого в сражении на Желтых Водах. Бегущей с корабля крысой Выговский не был: татарский аркан вырвал его из седла. Богдан Хмельницкий выкупил старого знакомого, дав взамен за него коня. Затем гетман назначил образованного шляхтича личным секретарем, а со временем сделал генеральным писарем Войска Запорожского.

Не следует удивляться тому высокому доверию, которое получил бывший каратель — в то героическое время подобная практика было обычной. Михаил Крыса (?—?) был одним из казацких послов в ставку короля Яна II Казимира (1609—1672) во время сражения у Берестечка. Одни источники называют Крысу чигиринским полковником, другие — переяславским. Это несущественно, ибо посол не пожелал возвращаться ни к какому полку в осажденный (и обреченный) табор.

Станислав Освецим пишет о сооружении плотин для затопления казацкого табора и поясняет: «Сделано это было по совету казака Крысы». Полковник дал еще немало советов, но Освецим с горечью констатирует: «Советам его, впрочем, последовали слишком поздно, и потому они не имели надлежащего успеха».

Спустя три года крысиные следы обнаруживаются в письме шляхтича Раховского коронному хорунжему А. Конецпольскому: «Крыса, казак, который сдался под Берестечком, взял письмо для вербовки 100 казаков на службу Речи Посполитой. Взял он и второе на 1000 добровольцев и хочет воевать против Москвы способом Лисовского. Пошли ему, господь Бог, счастье».

Проблему помощи Провидения предателям мы обсудим в следующем очерке, а сейчас пора вернуться к И. Е. Выговскому. В обязанности генерального писаря входило не только составление универсалов и дипломатия, но еще и разведка.

* * *

Завербовал Выговского в 1649 г. московский посол Г. А. Неронов (?—?), получивший от генерального писаря хранящиеся в строжайшей тайне от Москвы статьи Зборовского договора. Только жалкая и ничтожная личность может не думать о мгновеньях свысока. Подьячий Г. К. Богданов (? — после 1654) докладывал: «Что у гетмана Богдана Хмельницкого с польским королем, крымским царем и другими государствами будет делаться, он обо всем великому государю станет доносить, в Путивль тайным делом к боярину князю Семену Васильевичу Прозоровскому писать, только б это никому не было известно, потому что если узнает об этом гетман Богдан Хмельницкий, то ему, писарю, не миновать наказанья».

Следует сразу подчеркнуть, что образованнейшему Ивану Евстафьевичу были узки рамки агента-двойника, а потому он пишет в 1651 г. вернувшемуся из крымского плена коронному гетману Речи Посполитой Николаю Потоцкому (1595—1651): «Не только теперь, но и во всякое время я прилагал большое старание о том, чтоб усердно и верно служить его королевской милости. <…> Об одном прошу вашу милость, чтоб знал, кому поверять секретнейшее».

Впрочем, поляки оказались жалкими и ничтожными личностями — «пошлой опереткой» по классификации Тальберга из «Белой гвардии» М. А. Булгакова,— а потому в 1652 г. посланник Г. Я. Унковский (?—?) передает в центр такие слова Выговского: «Меня и венгерский король зовет к себе, власть мне и жалованье великое дает; потому меня король венгерский знает». Но верность, верность и еще раз верность — только она служит девизом Ивану Евстафьевичу, который переходит от венгерских предложений к главному: «Дай, Господи, чтоб великого государя ко мне, последнему холопу, милость была совершенна, а я, как обещал ему, государю, служить и на чем образ Спасов целовал, так и совершу».

Слова Ивана Евстафьевича вновь не расходятся с делом: в 1653 г. подьячий Иван Фомин (?— после 1692) возвратил Выговскому тайно полученные от него грамоты турецкого султана, крымского хана, силистрийского паши, гетманов Потоцкого и Радзивилла к Хмельницкому. В качестве высокой награды родины генеральному писарю было передано «40 соболей да три пары соболей добрых».

* * *

Полностью сталь характера Ивана Евстафьевича закалилась после смерти Богдана Хмельницкого и избрания гетманом его шестнадцатилетнего сына Юрия (1641—1685). Украинских национальных историков нисколько не смущает это своеобразное проявление демократии, и вовсе не благодаря равнению на КНДР. Просто в данном случае они делают упор на государственность, подчеркивая королевский или, на худой конец, княжеский статус казацкой республики. Пока коронованная «дытына» заканчивала образование, на самое короткое время генеральный писарь решил попользоваться печатью Войска Запорожского.

О чем должен думать истинно благородный человек, а не жалкая и ничтожная личность? Конечно же, о друзьях и родственниках. Они получают от и. о. гетмана немалые земли, а затем, тронутые заботой, избирают его гарантом конституции, а Юрию Хмельницкому дают неопределенный титул «гетманыча».

Голосование прошло без третьего тура, да и без двух первых, по большому счету. «Чернь» решили не беспокоить по пустякам, и всеобщей («Черной») рады не созывали. Пришедшая к власти демократическая коалиция решила раз и навсегда покончить с анархией и начала срочно приватизировать все, что возможно, вплоть до рыбных промыслов. Вот тут и выяснилось отсутствие добротной национальной идеи, до которой человечество тогда еще не додумалось, обнаружилась зияющая пустота на месте СМИ и телеканала «1+1». Одних только универсалов оказалось недостаточно, и «чернь» восстала.

Украинские национальные историки утверждают, что за вспыхнувшим против Выговского восстанием стояла «рука Москвы», а речь об этой конечности заходит обычно при особо циничной подтасовке фактов. Ведь именно недальновидные московские послы подпилили сук народного доверия, вместо того чтобы воспользоваться этим суком по назначению, принятому в то жестокое время для расправы с предателями. Но не будем судить простодушных послов: Выговский был очень непрост.

* * *

Никто не посмеет упрекнуть Ивана Евстафьевича в неумении отыскивать лазейки и щели. Сначала гетман способствовал разжиганию антирусских настроений, сетуя на введение в царстве обесцененных медных денег (см. «НД» № 18) и другие издержки войны со Швецией. А когда часть старшины, в том числе знаменитый Иван Богун (?—1664), заявила о желании выступить против Москвы, Выговский отмежевался и начал громогласно демонстрировать верность государю. Эта непростая комбинация позволила ему обосновать необходимость борьбы с изменой и послужила прикрытием для карательных экспедиций против тех, кто оставался Москве более всего лояльным. Речь идет о восставшей «черни».

Среди лидеров сопротивления Выговскому на первый план выдвинуты историческими документами полковник Мартын Пушкарь (?—1658) и кошевой атаман Запорожской Сечи Яков Федорович Барабаш (?—1658). Мартын Пушкарь прославил свое имя воинской доблестью во всех кампаниях Богдана Хмельницкого, а также тем, что придумал бумажные ассигнации, во всяком случае, предвосхитил их. На раде старшины, когда Выговский, швырнув на стол медные московские монеты, сказал: «Вот этим царь собирается платить нам, а что мы можем купить на это?», Пушкарь ответил: «Даже если царь прикажет использовать в качестве денег нарезанную на куски бумагу, я стал бы с радостью принимать такую плату, поскольку на ней стоит имя царя»[8].

История учит нас избегать идеализации «народных вождей». Полковник Пушкарь занимал должность военного советника юного Юрия Хмельницкого, а значит — претендовал на захваченное Выговским регентство. Кроме того, он выпустил призывающий к восстанию универсал, в котором уверял, что действует от имени государя Алексея Михайловича, а это не соответствовало истине. Маленькая ложь рождает большое недоверие. Стоит ли удивляться, что клевета Выговского на Пушкаря была принята в Москве на веру, как спустя полвека было принято на веру обвинение Искры и Кочубея Мазепой. Кроме того, Пушкаря поддерживали запорожцы, а непокорная Сечь всегда вызывала настороженное отношение властей. Наконец, русское правительство погрязло в собственных заботах и решило пойти путем наименьшего сопротивления: понадеялось, что смута утихнет сама собой. Благодаря всему этому «рука Москвы» помогла Выговскому утвердиться в звании гетмана, а затем пуститься во все тяжкие: похитить и казнить Барабаша, призвать татар и утопить в крови Полтаву, а чем расплачиваются с татарами — хорошо известно.

* * *

«Полтавская победа» устраивала Выговского, конечно, больше чем поражение, но, по большому счету, она ничего не решала: нельзя же было вырезать и угнать в Крым всю «чернь»?! Кто-то должен работать на земле. Сделать захваченные землевладения легитимными вотчинами в Русском царстве было проблематично, шведский король окончательно увяз в войне со всей Европой, а вот вернувшийся на престол после бегства в Силезию Ян II Казимир был готов на любые уступки: его положение было таким же шатким, как у Выговского. Обоим совершенно необходима была «маленькая победоносная война». Результатом начавшихся еще в 1657 г. переговоров стал заключенный 19.09.1658 г. Гадячский договор, удавшийся по всем статьям.

Отныне Речь Посполитая признавала легитимным Великое княжество, невесть почему названное Русским: в его состав вошли Черниговское, Киевское и Брацлавское воеводства, а вот в Русском воеводстве с центром во Львове было как раз отказано, так же, как и в Волынском, Бельском и Подольском. Православная церковь по договору уравнивалась в правах с католической, а вот униатская церковь лишалась многих прежних прав. Ежегодно часть старшины получала наследственное шляхетское достоинство, а Киево-Могилянская коллегия уравнивалась в правах с Краковским университетом.

Были, правда, два обстоятельства, на которых заостряют внимание скептики: земли и имущество шляхты, конфискованные при Богдане Хмельницком, возвращались прежним владельцам, а во вновь образованное княжество вводились наемные войска численностью 10 тыс. жолнеров. Они должны были содержаться за счет местных налогов и предназначались для охраны гетмана и старшины от чрезмерных проявлений народного энтузиазма.

* * *

Мы не будем перечислять все достоинства этого договора[9]. Если не знать сопутствующих обстоятельств, то можно подумать даже о свойственном жителям Гадяча и его окрестностей некоем преувеличении, описанном вдохновенным Николаем Васильевичем Гоголем в поучительной повести про Ивана Федоровича Шпоньку и его тетушку:

«— Гм, что это за индейка! — сказал вполголоса Иван Иванович с видом пренебрежения, оборотившись к своему соседу.— Такие ли должны быть индейки! Если бы вы увидели у меня индеек! Я вас уверяю, что жиру в одной больше, чем в десятке таких, как эти. Верите ли, государь мой, что даже противно смотреть, когда ходят они у меня по двору, так жирны!..

— Иван Иванович, ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, вслушавшись в его речь.

— Я вам скажу,— продолжал все так же своему соседу Иван Иванович, показывая вид, будто бы он не слышал слов Григория Григорьевича,— что прошлый год, когда я отправлял их в Гадяч, давали по пятидесяти копеек за штуку. И то еще не хотел брать.

— Иван Иванович, я тебе говорю, что ты лжешь! — произнес Григорий Григорьевич, для лучшей ясности — по складам и громче прежнего. Но Иван Иванович, показывая вид, будто это совершенно относилось не к нему, продолжал так же, но только гораздо тише.— Именно, государь мой, не хотел брать».

* * *

Что же до маленькой войны, то началась она с Конотопской битвы, о которой нельзя умолчать в силу распоряжения президента (см. ниже). «Великая победа» 29.07.1659 г. представляла собой разгром авангарда русской армии: тридцатитысячного отряда дворянского ополчения под командованием князей С. Р. Пожарского (?—1659) и С. П. Львова (?—1659), а также оставшихся верными Переяславскому договору казаков под командованием наказного гетмана Ивана Беспалого (?—1718). Названная кавалерия пошла в атаку на встречную лаву казаков Выговского, численностью до 25 тыс. сабель. Казаки Выговского обратились в притворное бегство и заманили противника на топкое место под фланговый удар тридцатитысячной татарско-ногайской кавалерии хана Мехмед IV Гирея (1610—1674) и четырех тысяч польских гусар Станислава Потоцкого (1579—1667).

Основные части регулярной русской и польской армии в сражении не участвовали, но после разгрома конницы русские войска прекратили осаду Конотопа, переправились через Сейм и отступили к Путивлю, используя тактику табора (см. предыдущий очерк). Попытки атаковать отступающее войско успеха не имели и привели к большим потерям от огня полковой артиллерии и мушкетов.

Попавший в окружение авангард был вынужден сдаться, и в плену оказались оба князя. Семен Петрович Львов скончался от ран, а Семен Романович Пожарский не смог отказать себе в удовольствии плюнуть в надменное лицо крымского хана. Разъяренный Мехмед Гирей приказал вырезать пленных. Впрочем, татары не остались без трофеев, так как увели в рабство не менее 30 тыс. жителей Левобережья.

В архиве хранятся донесения князя Алексея Никитича Трубецкого (?—1680). Князь с прискорбием сообщает: «Городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгунов, солдат и стрельцов побито и в полон поймано 4761 человек». Украинские национальные историки в начале века определяли число русских потерь в 10 тыс. Сегодня речь идет о 50 и 100 тыс. Так как никаких документов при этом не приводится, то, скорее всего, это число будет и далее возрастать.

Складывается впечатление, что плевок Пожарского угодил не только в хана. Чем иначе объяснить, повеление В. А. Ющенко знаменовать 350-летие резни пленников и очередного татарского набега переименованием улиц и военных частей, съемкой «документального» фильма, введением в обращение юбилейных монет, почтовых марок и конвертов. Следует учесть, что уже до этого были установлены крест (!) и часовня (!!), открыта музейная экспозиция. Все это стоит немалых денег. Нужно полагать, что выделил их Виктор Андреевич из личных доходов от пасеки — не на деньги же налогоплательщиков оттирать с властительной рожи слюну и кровь.

* * *

Высший авторитет украинской национальной истории Орест Субтельный честно признает: «Якщо верхи козацтва і духовенства підтримували зближення з Польщею, то проти цього активно виступали народні маси». Это, однако не мешает канадскому светочу утверждать: «Хоч Гадяцька угода викликає серед істориків захоплення своїми потенційними наслідками для історії України, Польщі та Росії, її реальний вплив був мізерним, оскільки вона лишилася невиконаною. Ще навіть до її підписання Україну окупувало величезне, майже 150-тисячне московське військо під командуванням князя Олексія Трубецького». Назвать оккупацией военные действия против разорвавшей перемирие Речи Посполитой может только очень объективный исследователь, но армия Трубецкого потерпела поражение и никак не могла повлиять на реализацию договора. Может быть, дело в другом? Может быть, похерило договор то, что упоминается Субтельным как нечто второстепенное: «На Полтавщині знову спалахнули заворушення. Кілька промосковських полковників звинуватили гетьмана в тому, що «він продає Україну полякам», і повстали. Це було останнім ударом. У жовтні 1659 р., не маючи змоги продовжувати війну з Москвою, Виговський відмовляється від гетьманства й тікає до Польщі»[10]. Не будем забывать и о том, что энтузиазм старшины значительно остыл после того, как выяснилось, что не только русское, но и польское правительство рассчитывается с доблестным воинством ничего не стоящими медяками. Польской шляхте эти деньги тоже очень не понравились, и вскоре начался очередной рокош. Обессиленная Речь Посполитая и Русское царство были совершенно измучены затяжной войной, и логика событий вела их к миру.

Что же до Выговского, то он приобрел приличествующий магнату статус сенатора Речи Посполитой, но падение рейтинга (умышленный анахронизм) лишило сенатора земель. Угроза бедности заставила Ивана Евстафьевича вернуться к подпольной работе, за что он и был расстрелян неблагодарными поляками. Возможно, поэтому он не вошел в топ­сотню великих украинцев, но мы не будем скорбеть по этому поводу, а попытаемся в следующем очерке разобраться в причинах краха Гадячского договора и Конотопской победы, а также выяснить истинные мотивы празднования их 350-летия.

Григорий Дубовис

Комментарии закрыты.