Украина романтическая: братства и братины

Опубликовано: 19 Мар 2010 Автор: Иван Ростов

В прошлом очерке мы обескуражили читателя отсутствием выбора: манкуртство вследствие незнания национальной истории или зомбирование избытком этого знания. К счастью, помимо идеологизированной истории есть еще и ассоциативная наука, умножающая печаль. Так, например, история КПСС (Коммунистической партии Советского Союза) в трактовке Ф. А. Искандера объясняет все катаклизмы ХХ в. конфликтом между государем императором Николаем II и гордым родом учителей Ульяновых. В многотомном труде «Сандро из Чегема» рассказывается, как батюшка-царь стеганул плетью (камчой) лошадь Александра Ульянова — старшего брата В. И. Ленина. Это, в свою очередь, привело к череде грандиозных исторических событий:

«Брат Ленина ушел в абреки, взяв с собой двух-трех надежных товарищей, с тем чтобы кровью царя смыть нанесенное ему на людях оскорбление. Но жандармы его поймали и повесили вместе с его товарищами. И тогда Ленин еще мальчиком дал клятву отомстить за кровь брата. Конечно, если бы царь Николай был таким же, как Большеусый, он тут же уничтожил бы весь род Ленина, чтобы некому было мстить. Но царь Николай был довольно добрый и слишком доверчивый царь. Он не думал, что род учителей может оказаться таким гордым. И тут он дал промашку. Ленин ушел в абреки, двадцать лет скрывался в сибирских лесах, и жандармы всей России ничего с ним не могли поделать. Наконец он подстерег царя, убил его и перевернул его власть. По другой версии он его только ранил, а Большеусый позже его прикончил. Но так или иначе, царь уже не в силах был удержать власть, и Ленин ее перевернул. Однако многолетнее пребывание в холодных сибирских лесах подорвало его здоровье, чем и воспользовался Большеусый. Правда, перед смертью Ленин успел написать бумагу, где указывал своим товарищам, что и как делать без него.

Первое, что он там написал,— Большеусого ото¬гнать от власти, потому что он — вурдалак. Второе, что он там написал, — не собирать крестьян в колхозы. Третье, что он там написал, — если уж совсем не смогут обойтись без колхозов, не трогать абхазцев, потому что абхазцу, глядя на колхоз, хочется лечь и потихоньку умереть. Но так как абхазцы хотя и малочисленная, но исключительно ценная порода людей, их надо сохранить, чтобы в дальнейшем при помощи абхазцев постепенно улучшать породу других народов, гораздо более многочисленных, но чересчур простоватых, не понимающих красоту обычаев и родственных связей. Четвертое, что он там написал, — за всеми государственными делами не забывать про эндурцев и постоянно приглядывать за ними».

Мы назвали метод Фазиля Абдуловича ассоциативным, потому что в качестве первоисточника он использует рассказы командира Гражданской войны дяди Феди, которого ни в коем случае не следует путать с героем эпоса Эдуарда Успенского о Простоквашино. Путаница недопустима, ибо искандеровский дядя Федя был склонен к запоям, что представлялось абхазцам таинственной болезнью, присущей русским дервишам. С другой стороны, русский дервиш был «тихий, мирный человек, в сезон варения водки сутками дежуривший у самогонного аппарата и никогда в это ответственное время не запивавший».

Но не будем отвлекаться на темы, кажущиеся второстепенными, а сосредоточимся на эндурцах.
***

Эндурцы — это представители реакционной нации, но не русские, турки, грузины или евреи. Это загадочная нация, о которой, с одной стороны, известно, что они «где-то в самых дремучих лесах между Грузией и Абхазией самозародились из древесной плесени». С другой стороны, дальнейшие изыскания зашли в тупик, потому что «поиски и выявление эндурцев и есть первый признак самих эндурцев». Единственное, что можно утверждать с уверенностью,— эндурцы «не наши». Кстати, примерно такое же определение этноса, хотя и более завуалированное, дает Лев Николаевич Гумилев (1912—1992). Принадлежность к этносу по Гумилеву впитывается с молоком матери или искусственным питанием великим разделением на «своих» и «чужих».

Несколько иначе ставит вопрос великий историк С. М. Соловьев (1820—1879), определяющий в качестве краеугольного камня православие: «На Востоке борьба с иноверными азиатскими варварами велась постоянно под религиозным знаменем, с религиозным одушевлением; а когда в начале XVII века растерзанное смутами Московское государство готово было потерять свою самостоятельность, религиозное одушевление, сознание религиозного различия подняло русских людей против польских и литовских людей, заставило их выбрать царя из своих и тем утвердить самостоятельность государства». Прекрасное определение, но в начале XVII в. многие «польские и литовские люди» исповедовали православие, а Д. М. Пожарский был сторонником приглашения на царство зарубежных принцев…

С точки зрения модернистских теорий, прежде всего теории воображаемых сообществ Бенедикта Андерсона, нации и национальная история появились только в XIX в. (см. «НД» № 32, 2007 г. и все последующие номера). Сергей Михайлович Соловьев несомненно был национальным историком, хотя и отличался от своих коллег XX—XXI вв. необыкновенной добросовестностью. Фактам, приведенным в его 29-томном труде, можно доверять полностью — еще никому не удалось уличить замечательного ученого в неточности. Что же касается обобщений, то в любых исторических трудах принимать их следует осторожно. Положение Соловьева о консолидирующей роли церкви являются отнюдь не плодом воображения, а отражает десятки, сотни и тысячи документов. Весь вопрос в том, какие сообщества консолидировала церковь. Ополчение Минина и Пожарского, как и предшествующее ополчение Ляпунова, Заруцкого и Марины Мнишек, поднялось не против «польских и литовских людей», а против боярской реакции и чужеземной оккупации.

Марина Мнишек в 1611 г. выступила как православная русская царица, а не как участница авантюры Общества Иисуса.

В XVII в. идеологическая роль церкви была неизмеримо выше, чем сегодня. Можно найти этому много причин, но достаточно указать главную: монополию на информацию в мире без Интернета, телевидения, кино, цирка, многотиражных изданий газет и романов в мягкой обложке. Не удивительно, что в подобных условиях церковь была весьма прочно связана с делами государственными и весьма вольно трактовала приведенную в эпиграфе заповедь.

В царстве массовой информации роль религии в формировании идеологии часто значительно преувеличивается. Например, во многих изданиях тиражируется высказывание Збигнева Бжезинского о том, что русское Православие является для США врагом № 1. Увы, вражеский политолог цитируется без ссылок на источник, и автору этих строк подобных высказываний Бжезинского найти не удалось(1). Похоже, что их никогда и не было: атаки на советскую идеологию шли и по религиозному направлению, в том числе православному.

В то же время, при сращивании со СМИ роль религии в современном мире может всемерно возрастать, что видно на примере телеканала «Аль-Джазира», транслирующего ультиматумы Усамы бен Ладена.
***

В предыдущих очерках описывались успешная деятельность Общества Иисуса в Речи Посполитой, отход князей светских и церковных от православия и ожесточенное сопротивление унии князя Константина Острожского, Адама Киселя, еще нескольких магнатов победнее, а также подавляющего большинства рядовых священников, крестьян и горожан Речи Посполитой. Прежде всего — горожан, которым магдебургское право обеспечивало относительную независимость. Выборные городские власти подчинялись непосредственно короне, довольствовавшейся налогами. Но не следует думать, что горожане в Речи Посполитой жили припеваючи. Высокие городские стены с успехом выдерживали осады и штурмы иностранных захватчиков, но были бессильны перед польскими крылатыми гусарами. Свидетельством тому служат мемуары доблестного польского офицера Самуила Маскевича(2):

«Из прочих мест, отведенных нашему полку на квартиры, назначены были Лемберг, Хелм(3), Белск(4), Красныстав(5) и Люблин. Для расписания стаций(6) отрядили из каждой роты по двое; из нашей пана Грабания и меня, чего я сам желал. Мы все съехались в Лемберг, чтобы там, как в главном месте, удобнее условиться, и потом разослать товарищей по отведенным городам. Жители Лемберга, получив от прежних королей не только свободу от платежа стаций даже самому королю, но и честь считать своего бургомистра в числе польских шляхтичей, величались своими правами и отказывались принять нас. Но в то время законом была сабля. Мы не хотели слышать об их правах. Не получая однако согласия на уплату стаций, я велел расписывать дома по ротам, для острастки вдвое более объявив, что войско займет их постоем. Они струсили, и как скоро мы воротились на ночлег в предместье, где имели свою квартиру, тотчас заперли ворота, по обыкновению; а в следующий день не хотели уже отворить их. Разослав товарищей по квартирам в дальние места, сам я остался с паном Грабанием в Лемберге, и дал знать своему полковнику. Между тем, как ворот все не отпирали, и отворили только калитку, чрез которую получали съестные припасы и дрова из предместья, то я посприпасы и дрова из предместья, то я поставил при ней 10 пахоликов с приказанием не пропускать в город съестных припасов. Там было 200 человек служивой пехоты и сверх того всем мещанам приказано быть в готовности: но никто не смел отогнать нас. Так морили мы их трое суток, до того, что хлеб и дрова они стали таскать чрез стены веревками. Вот что называется благоустроенный город! Нам же вольно было входить в него и выходить. Бывая там, мы сами видели, что жители, вычистив рыбу, (это случилось постом), лотки и другую домашнюю посуду рубили на дрова. Что же будет, если подойдет неприятель? Заморит голодом!

Случилось нам однажды промешкать в городе до вечера. Мы велели сказать бургомистру, чтобы калитки не запирали, пока не возвратимся на квартиру. Он, видно, опасаясь какого-либо замысла, отвечал: “Прикажу отпереть, когда пойдут паны”. Мы отправляемся, дав знать, чтобы отперли калитку; сами идем впереди со свечою, за нами следуют два пахолика и один слуга. Глядим, на всех улицах стоит народ вооруженный. Челядинец, шедший сзади нас, завел ссору, неизвестно из-за чего: его начали бить. Мы бросились отбивать; но теперь дошло и до нас. Нам стало так жутко, что подобной грозы и в Москве мы не видали, Одного пахолика положили на месте; другого ранили. Пана Грабания жестоко избили цепями; да еще и ногу ему переломили; он умер, так же, как и раненый челядинец. Я, по милости Божьей, остался невредим: меня спас хозяин того дома, в коем мы гостили, портной Мосцицкий. Граждане одумались и старались примириться, еще до смерти Грабания. Мировая стоила им 15 000 злотых; нам дали только 3000. Я взял не более 100 злотых, да и то даром. Я счел за лучшее подарить панов сенаторов, как-то гетмана, воеводу Русского, воеводу Познанского и подскарбия. Заплатив нам, лембергцы еще более переплатили панам, чтоб замять дело».
***

Тем не менее, Общество Иисуса «запнулось о братства», по выражению С. М. Соловьева. Братствами назывались попечительские советы при храмах, существовавшие со средневековья. Есть мнение, что эти союзы мирян и священников родились одновременно с цехами и создали социокультурный феномен — братину, обеспечивавшую веселие Руси до изобретения перегонного аппарата (см. выше).

Отступничество светских и церковных князей от веры отцов возложило на братства новые функции. Отныне они стали главными финансовыми источниками храмов и клира, их защитой, центрами религиозного просвещения. Особое место в подобной реформе сыграло Успенское братство во Львове. Через два года подобные реформы произошли в Вильно (ныне Вильнюс), затем в Киеве, Луцке, Минске, Витебске, Полоцке и других городах. Братства основывали школы, больницы и типографии(7).

В январе 1586 г. Антиохийский патриарх Иоаким ІV утвердил беспрецедентный устав Львовского Успенского братства, дающий львовским братчикам право верховенства в церковных вопросах над другими брат¬ствами и контроль за духовенством, а также ставропигию — неподчинение местным православным епископам(8).

Ставропигия вызвала яростный протест львовского епископа Гедеона Балабана (1530—1607), написавшего жалобу Константинопольскому патриарху Иеремие. В ноябре 1587 г. из Константинополя пришел нелицеприятный ответ: «Мы судили, истинно испытали и нашли в тебе убийцу и ненавистника добру; не смей ничего говорить против Львовского братства, на котором Бог почивает и славится, и если услышим, что ты возбраняешь дела благие, то будешь отлучен, а потом и другому церковному наказанию подвергнешься».

Возмущенный решением патриарха, епископ Гедеон обратился с жалобой к королю. За это митрополит Михаил Рогоза (?—1599) с ведома патриарха лишил его сана и кафедры. В 1591—1594 гг. епископ Гедеон стал инициатором унии, и сочувствующий этой идее митрополит восстановил его в правах. Более того, отменил прежнее решение в пользу Львовского братства. После 1595 г. епископ разорвал отношения со сторонниками унии и с тех пор выступал в качестве ее последовательного противника, за что в 1596 г. вновь был лишен сана. Однако Константинопольский патриарх Мелетий восстановил владыку в сане и даже назначил экзархом. Как говорят национальные историки, «неисповедимы пути твои, Господи!»

Братья-иезуиты, однако, не дремали и начали планомерное наступление на права горожан. Апологеты «демократии» Речи Посполитой, повествуя о магдебургском праве, как-то забывают упомянуть о запрещении в XVII в. занимать выборные должности в магистратах и цехах тем, кто не исповедовал католицизм или униатство.

Не дремал и враг рода человеческого. По этому поводу С. М. Соловьев пишет: «Между привилегированным Братством Успенским во Львове и другими — непривилегированными, меньшими братствами встала рознь: в 1590 году четверо граждан львовских с другими потаковщиками своими, принадлежа к братствам Никольскому, Федоровскому и Богоявленскому, соединились с епископом Гедеоном и стали вооружаться против Успенского братства и его школы, уговаривая многих не посещать ее. Митрополит Михаил, заступаясь за Успенское братство, отлучил их от церкви».

Велики были гонения на православные братства до тех пор, пока в 1620 г. гетман П. К. Сагайдачный не вступил в Киевское Богоявленское братство вместе с 10 тыс. казаков. Но это уже тема следующего очерка, а сейчас мы должны сказать горькую правду: казаки не всегда были вполне надежным оплотом Православия. Во время осады Львова город откупился от повстанцев Богдана Хмельницкого контрибуцией в 4500 золотых, причем шляхта смогла внести только 1000, а 3500 заплатило Успенское церковное братство.
***

Крестьяне, конечно же, не уступали горожанам в преданности вере отцов. Увы, романов о земледельцах существует куда больше, чем исторических документов. Поэтому особую ценность для ученых представляет рассказ очевидца — Гийома де Боплана(9): «Крестьяне там чрезвычайно бедны, т. к. они принуждены работать три дня в неделю, вместе со своими лошадьми, в пользу своего владельца и давать ему, сообразно количеству получаемой земли, много мер зернового хлеба, множество каплунов, кур, гусей и цыплят к Пасхе, Троице и Рождеству; сверх того — возить дрова для нужд их владельца и отбывать тысячи других повинностей, которых они не обязаны были бы исполнять без платы; кроме того, помещики требуют от них денежной повинности, а также десятины от баранов, поросят, меда, всех плодов и тре¬тьего быка через каждые три года. Сло вом, они принуждены отдавать своему господину все, что тому вздумается потребовать, так что неудивительно, что эти несчастные, закабаленные в такие тяжелые условия, никогда не могут ничего скопить. Но это еще менее важно, чем то, что их владельцы пользуются безграничной властью не только над их имуществом, но также и над их жизнью; столь велика свобода польской знати, которая живет словно в раю, а крестьяне пребывают как бы в чистилище. Поэтому, если случится таким несчастным крестьянам попасть в крепостную зависимость к злому владельцу, то положение их бывает гораздо хуже, чем положение каторжников на галерах. Такое рабство является главной причиной многочисленных побегов крестьян; наиболее отважные из них уходят на Запорожье, которое является местом убежища казаков на Днепре».

Далее в книге Боплан подробно описывает крестьянские праздники, но несколько несуразиц указывает, что пишет он об этом понаслышке. Зато доблестный офицер с великим знанием дела описывает пиры магнатов: «Пиры и соблюдаемые при сем обычаи совершенно отличаются от того, что принято у большинства народов мира. Ибо вельможи, которые особенно щеголяют в этом отношении, как очень богатые, так и среднего достатка, принимают [друг друга] чрезвычайно роскошно по сравнению со своими возможностями. Можно уверенно утверждать, что их обычные обеды обилием всего значительно превосходят наши торжественные пиры. Это дает возможность, подумав, представить, на что они способны, когда кутят, а также в особо исключительных случаях. Особенно [отличаются этим] крупные вельможи королевства и другие сановники Короны, которые в те дни, когда они свободны от заседаний в Сенате во время деятельности сейма в Варшаве, организуют пиршества, стоимость которых достигает 50 и даже 60 тысяч ливров; расход очень значительный, если принять во внимание то, что там подается и как все это сервируется, ибо здесь делают не так, как в других странах, в которых [стоимость] мускуса, амбры, жемчуга, изысканных приправ к блюдам достигает огромных сумм».
***

Мы не будем описывать застолье олигархов, отметим только, что на француза Боплана особого впечатления яства не произвели, а некоторые пиршественные блюда вызвали удивление. В первую очередь, яства из «пшена с маслом и приготовленной так же ячневой крупы, что они называют кашей (Cacha) ». Впрочем, похвалы удостоились соус из корня, «называемого хреном (Gresen)», и рыба: «В мастерстве приготовления рыбы они превосходят все другие народы, и это не только по моему мнению и на мой вкус, но и по мнению всех французов и других иностранцев».

Завершает описание Боплан с изрядной долей сарказма: «После того, как господа хорошо насытятся за столом без особого возлияния, а слуги сожрут все полученное от господ в одном или в нескольких углах зала, они начинают пить уже по-настоящему [а не символически] за здоровье друг друга, но уже не пиво, как раньше, а свое вино — самое лучшее и крепкое в мире, которое хотя и белое, придает их рожам сильную красноту, и значительно увеличивает стоимость их пиров, так как потребляется оно в большом количестве, а стоит по 4 ливра гарнец; ценится же оно скорее за свою доброкачественность, чем за редкость».

Подобная похвала вину в устах француза вызывает удивление и достойно отдельного исследования. Ведь речь идет именно о вине, а не водке.
***

Читатель должен извинить нас за очередной поворот сюжетной линии. Дело в том, что без вина не было бы многих славных дел Львовского Успенского братства. Ведь главным его спонсором был Константин Корнякт (1517 или 1520—1603). Этот достойнейший торговец был уроженцем острова Крит(10). Вместе со старшим братом он начал в середине XVI в. импортировать в Речь Посполитую восточные товары, прежде всего греческие вина. Нужно отметить, что в то далекое время мускаты и мальвазии с Балканского полуострова и островов Эгейского моря ценились выше, чем французские вина — великий бенедиктинец Дом Пьер Периньон шампанского еще не изобрел, ибо родился только в 1638 г.

В 1566 г. декрет короля Сигизмунда ІІ Августа (1520—1572) даровал Константину Корнякту право торговли вином в Речи Посполитой. Со временем поч тенный негоциант дополнил виноторговлю кредитными операциями, немалый капитал для которых достался ему благодаря стечению обстоятельств: почти одновременно погибли господарь Молдовы Яков Базилик по прозвищу Деспот и хранивший казну господаря у Константина Корнякта его старший брат Михаил.

В 1570 г. пан Константин откупил у короля право на двенадцатилетний сбор налогов в Русском воеводстве. Речь, как догадывается читатель, идет не о возможности использовать служебное положение, а о законном сборе налогов в свою пользу. Вследствие откупа труднопроизносимое «Корнякт» было заменено набожными львовянами на библейское «мытарь».

Константин-Мытарь ссужал деньгами не только короля, но и магнатов. Ссуды давались под залог имений, и через некоторое время кредитор стал владельцем местечка Куликов и десятка сел, что послужило основанием для жалования Корнякту в 1571 г. шляхетского достоинства. По просьбе Константинопольского патриарха Иеремии в 1572 г. Константин-Мытарь финансировал строительство церкви Успения Пресвятой Богородицы, возведенной по проекту итальянских архитекторов Петро Ди Барбони (Петра Барбона, ?—1588) и Паоло Доминичи (Павла Римлянина, ?—1618)(11). Кроме того, греческий негоциант под держивал школу и типографию Успенского братства, оплачивал судебные расходы братства и деятельность православной фракции варшавского сейма.

На львовской рыночной площади названные выше зодчие выстроили для негоцианта дворец, который был после его смерти приобретен отцом короля Яна Собеского Яковом (1596—1646) и в скором времени получил название «Королевской каменицы». В 1634 г. здесь некоторое время жил Владислав IV (1595—1648), а в 1686 г. был подписан вечный мир между Россией и Польшей. В подвалах своего дома Константин Корнякт хранил бочки с прекрасными винами, которыми потчевались в таверне славные жители Львова. Конечно же, эти рассудительные и степенные люди не злоупотребляли прекрасными напитками, как магнаты. Впрочем, и о пьянстве магнатов можно сказать теперь доброе слово.

С каждым серебряным кубком вина часть выжатых из крестьян денег переходила в кошель Константина-Мытаря, а часть денег из этого кошеля шла затем на богоугодные дела, подтверждая известную истину: истина в вине, а не в идеологизированной национальной истории.

Особенно ярко это положение прослеживается на примере казачества, склонного, впрочем, и к более крепким напиткам. Памятуя предупреждение Минздрава, в следующем нашем очерке мы сосредоточимся на делах казаков, а не на их досуге.

На снимках: Фазиль Абдулович Искандер; Сергей Михайлович Соловьев; Печатный станок XVII в. Львовского братства; Львов, ул. Русская; Серебряная братина, 1634 г.; Грамота Антиохийского патриарха о даровании ставропигии Львовскому братству; Трапеза. Старинная гравюра; In vino veritas; Константин Корнякта; Башня Корнякта.

Григорий Дубовис

Комментарии закрыты.