Украина романтическая: крылатые гусары

Опубликовано: 19 Мар 2010 Автор: Иван Ростов

Национальная идея неразрывно связана с романтизмом. Считается, что это течение в искусстве было рождено немецкими философами, но подлинную власть над людьми романтизм обрел только в начале XIX в., когда греческий поэт Адамандиос Кораис (1748—1833) создал образ пробуждающегося народа. После этого осталось уже совсем немного: говорить от имени мертвых, и тогда даже немногочисленная, не обладающая особыми талантами группа людей способна приобрести, при определенных условиях, возможность манипулировать массовым сознанием.

Мифы украинской государственной идеи облачены в доспехи романтизма, созданные мастерами и подмастерьями национальной истории. Наш вызов закованному в латы дракону обречен на поражение, а потому наивен и немного романтичен, но романтика и романтизм — совсем не одно и то же. Точнее, не совсем одно и то же. На нынешнем этапе развития человечество не может обойтись без мифов. И, тем не менее, нужно же что-то делать? Нужно же как-то начать преображение «массы» в сообщество homo sapiens — людей разумных? Или хотя бы осложнить властолюбцам и сребролюбцам путь к достижению извечной цели хищников.

Главную силу дракона, как известно, составляют его боевые холопы (см. «НД» № 32—44 за 2007 г. и 1—2 за 2008 г.). Это сообщество разубедить невозможно. Для всех остальных мы предлагаем не одну идеологию вместо другой, а научный подход к истории. Вновь и вновь приводим мы слова Антона Павловича Чехова: «Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения». Поэтому в основе очерков лежат теории воображаемых сообществ(1) и демографических циклов(2) . Наша задача будет вполне решена, если удастся вызвать интерес читателя к научному подходу к истории, а главное — к первоисточникам: документам и свидетельствам очевидцев. Они вполне доступны сегодня на замечательном сайте с несколько странным названием «Восточная литература» [www.vostlit.info].

Предлагаемая вниманию читателя вторая часть наших очерков посвящена поединку с мифами украинской национальной истории в доспехах польского романтизма и его политического отражения. Рождением своим польская историческая и политическая мифология обязана тому печальному обстоятельству, что три черных орла (австрийский, прусский и русский) расклевали на части в 1772 г. белого своего польского собрата и обрекли тем самым себя на гибель.

С этой романтической фразы мы и начнем наш поход, призвав под знамена польских гусар, возвеличивших и погубивших Речь Посполитую.

***

Между королем Франции Генрихом IV (1555—1610) и прекрасной его первой женой королевой Марго (1553—1615) неодолимым препятствием легли тени Варфоломеевской ночи. Париж, как известно, стоил мессы, но не только о короне мечтал le bon roi Henri(3) . Он хотел еще и уничтожить нищету в королевстве, а потому вынужден был жениться на Марии Медичи из запятнанного кровью гугенотов дома флорентийских олигархов. Лишенная супружеской любви, Мария Медичи утешилась привязанностью к весьма странной супружеской паре: Леоноре (?—1617) и Кончино Кончини (?—1617). Злые языки утверждают, что первой проложила дорогу к сердцу королевы Леонора, уступившая затем место своему супругу. Флорентийский авантюрист, в жизни не державший в руке шпаги, был жалован маршальским жезлом и весьма доходными государственными постами. Под именем маршала д’Анкра он семь лет беззастенчиво грабил Францию, пока подросший сын Генриха IV король Людовик XIII (1601—1643) не приказал прикончить фаворита матери. Этот приказ исполнил господин де Витри (?—1644) — капитан королевской гвардии, которую не следует путать с отрядом королевских мушкетеров, основанным в 1622 г.

Один из приближенных маршала д’Анкра, молодой офицер Гийом Левассер де Боплан (?—1673), вынужден был покинуть родину и начать скитания. Известно, что судьба бросала его даже в Индию и на Мадагаскар. В конце 20—30 гг. XVII в. он был приглашен на службу польским королем Сигизмундом III (1566—1632). На протяжении 17 лет Боплан возводил на южных границах Речи Посполитой систему фортификационных сооружений, предназначенных для обороны от Турции, Крымского ханства и запорожских казаков. Этому доблестному офицеру мы обязаны созданием первой карты Польской Украйны, а также подробнейшему описанию Речи Посполитой. В описании Боплана есть немало несуразностей и пересказов легенд. В то же время события, в которых Боплан принимал непосредственное участие, описаны им с педантичностью картографа и военного инженера, а потому напрочь лишены романтизма, рожденного более века спустя.

***

Описывая подавление казацкого восстания, Боплан рассказывает: «16 декабря того же (1637 г.— Г. Д.) года, около полудня, мы встретили под Кумейками(4) их табор, состоявший с лишком из 18000 человек, и, хотя наша армия не превышала 4000 человек, мы не преминули броситься в атаку и разбили их. Сражение продолжалось до полуночи; со стороны неприятеля осталось на месте около 6000 человек и пять пушек; прочие, оставив поле битвы, спаслись под покровом ночи, которая была в то время очень темной. Мы потеряли около 100 человек убитыми и около 1000 человек ранеными, в том числе многих начальников».

Возможно, ревнителям казацкой старины покажется обидным, что польские воины одержали победу над запорожцами, имевшими численное превосходство в 4,5 раза, но речь идет о польских гусарах — воистину легендарных воинах. Кстати, Боплан очень высоко оценивает и боевые качества казаков: «Мне случалось видеть, как только 200 польских всадников обращали в бегство 2000 человек из их лучшего войска; правда и то, что под прикрытием табора сотня казаков не побоится 1000 поляков и даже большего количества татар, и если бы они были так же искусны в кавалерии, как в пехоте, то, я думаю, могли бы считаться непобедимыми».

Подобное утверждение кажется кощунственным, но искусство кавалерии многогранно. Если для казаков это искусство определялось необходимостью многокилометровых рейдов через степь, то для гусар требовалось совсем иное: мастерство атаки в плотном строю, подобной тарану средневековых рыцарей. Ведь вопреки расхожему мнению, в XVII в. польские гусары представляли собой не легкую, а тяжелую кавалерию, Вот что пишет по этому поводу Боплан: «Гусары, которые вооружены копьями, выбираются обыкновенно из очень богатых дворян, имеющих до 50 000 ливров дохода. Все они имеют хороших лошадей, самая дешевая из которых стоит не менее 200 червонцев; все лошади происходят из Турции, а именно — из провинции Карамании, находящейся в Анатолии или Малой Азии. Гусары-копейщики являются в полк с пятью лошадьми, так что сотня гусар состоит из двадцати дворян, которые едут все впереди в ряд, образуя фронт, а сзади следует четыре ряда их служителей, каждый ряд за своим господином. Все они вооружены копьями, длиною в 19 футов»(5) .

***

Нужно заметить, что Боплан далее подробно описывает амуницию гусар: панцири, палаши, мечи, сабли и боевые секиры, но упускает при этом два важных момента «психологического» оружия. Во-первых, это пугающие лошадей противника шкуры хищников: тигров, барсов и медведей. Во-вторых, это особое сооружение из перьев, благодаря которому гусаров в сражении с турками под Веной сравнивали с ангелами, спустившимися с небес, хотя в ход шли не лебединые перья, и даже не орлиные, а гусиные и утиные.

Романтически настроенные знатоки оружия ведут жаркие споры: крепилось ли это сооружение к гусарскому панцирю или седлу лошади. Внимательный читатель сам вынесет справедливый приговор в этом споре, если не станет брать за основу полную анахронизмов картину Яна Матейко, посвященную Ям-Запольскому миру 1583 г.

Еще один спор вызывает происхождение сооружения из перьев. Одни знатоки ищут его истоки в Турции, другие — в Сербии. Возможно, предмета для спора здесь нет, ибо наемная турецкая кавалерия «дели» вербовалась большей частью на Балканском полуострове. Кстати, легкая конструкция имела еще и защитную функцию, предохраняя всадника от аркана.

***

Воинская выучка и храбрость польских гусар вошла в легенду. В сражении под Клушино (1610) отряд гетмана Жолкевского численностью 3000 гусар разгромил объединенную русско-шведскую армию с двадцатикратным (!) численным превосходством. Эти данные приводит профессор Петербургского университета, академик Николай Герасимович Устрялов (1805—1870), который ввел в обиход «Дневник» польского гусара Самуила Маскевича — бесценный исторический памятник, о котором уже шла речь в первой части наших очерков(6) .

Вот как описывает Маскевич битву при Клушино: «Неприятель, уже заметив нашу слабость, приказывает двум конным отрядам, стоявшим в готовности, ударить в нас. Но это самое помогло нам, и мы, по милости Всевышнего, одержали победу: наскочив на нас, не готовых к бою, они дали залп, и когда по обыкновению стали поворачивать назад, чтобы зарядить ружья, а другие приближались на их место с залпом, мы, не дав всем выстрелить, бросились на них с одними палашами в руках, так что первый ряд не успел зарядить ружей, а второй выстрелить; оба отряда обратили тыл, опрокинулись на все войско Московское, стоявшее в готовности у ворот лагеря, смешали его и расстроили. Москвитяне перепугались, ударились в бегство вместе с немцами, и бросились в лагерь, куда на плечах их ворвались и мы, не встретив никакого сопротивления».

Впрочем, победу полякам принесла не столько воинская храбрость гусар, сколько измена иностранных воинов, нанятых Василием Шуйским.

***

Маскевич относится не без презрения не только к этим наемникам, но и ко всему институту «солдат удачи», противопоставляемого «товарищам». В примечаниях к «Дневнику» Н. Г. Устрялова объясняется, что «товарищами»(7) назывались кавалерийские офицеры, содержавшие себя сами и приводившие с собою, на своем иждивении, несколько всадников — «пахоликов». В отличие от них, жолнер же (от нем. от Soeldner — воин, солдат) получал жалованье. По мнению Устрялова, «у поляков было большое различие между жолнерами и рыцарями: первые продавали свою жизнь за деньги, а вторые из чести и славы, на своем иждивении, служили республике». Нужно заметить, что мнение Устрялова о «товарищах» слишком романтично. Во всяком случае, оно находится в противоречии значительной части «Дневника».

«1609. Января 11 был сейм в Варшаве. На этом сейме король, по совету некоторых сенаторов, предлагал воевать с Москвою, говоря: стоит только обнажить саблю, чтобы кончить войну. Сейм не изъявил согласия. Король же, не покидая своих замыслов, набрал войско квартное(8) , и, умножив число ротмистров, велел ему идти к Москве; а сам, отправляясь также в поход, заехал с королевою в Люблин, где торжественно говорил депутатам, что чем ни благословит Господь войну, все отдаст республике, а себе ничего не возьмет. В Украйне осталось не много квартных ротмистров; и хотя прибавлено к ним еще несколько новых, но всего на все было около 1,000 всадников. Гетманом этого отряда назначен Гульский, воевода Русский(9) . Войску, шедшему с королем к Москве, выдано жалованья только за четверть года. Прежде, чем достигли мы Смоленска, четверть уже вышла.

<...> Без нас обойтись однако было нельзя: почему именем Царика(10) рассылая письма к кому хотел, Меховецкий(11) набирал войско, обещая по 70 злотых на коня гусарского и по 50 на казацкого.

<...> Но войско Сапегино, возвратившееся в Литву еще зимним путем и занявшее Гродно, Брест и Могилев, узнав о нашей конфедерации(12) , также составило свою конфедерацию. В надежде скорее получить жалованье за службу и удобнее противостоять универсалам, наши снеслись с войском Сапегиным и обещали помогать друг другу в случае насилия. И так этими универсалами сделали то, что Сапежинцы, не выслужив и двух или трех четвертей, получили плату за десять. Нам также выдали жалованье вполне; впрочем, мы подарили республике по 100 злотых с коня».

***

Впрочем, все познается в сравнении. Еще одна запись из «Дневника» Маскевича: «Сентября 29 (1609 г.— Г. Д.) в Михайлов день, король прибыл под Смоленск с войском блистательным и красивым; оно состояло из отрядов, бывших на жалованье, из дружин дворовых и панских (коих было немало) и из волонтеров; всего считалось 12 000, кроме пехоты, татар литовских и казаков запорожских. Какую же пользу и услугу доставила королю эта вольница, испытала то Литва и Белоруссия, которые много потерпели от ее переходов с места на место; испытало и войско регулярное, у которого все съестное она весьма скоро поела; испытал и сам король, которого она оставила только при войске регулярном и, ничего не опасаясь, с великим пленом, множеством скота и богатою добычею возвратилась восвояси».

С неподражаемым юмором рассказывает Маскевич о печальной судьбе захваченных им в Москве сокровищ. Золото, драгоценные каменья, жемчуг, изумрудный крестик из царской казны, парча, соболя, черно-лисьи меха, персидские ткани и серебряный лом досталось «шишам» — так назывались участники многочисленных банд Смутного времени, которых романтические историки могут смело представить партизанами.

Сами же «товарищи гусары» занимались грабежом отнюдь не при всех обстоятельствах. Вот что пишет Маскевич о пребывании поляков в Москве после избрания царем королевича Владислава (см. «НД» № 42, 2007 г): «Случилось между тем при одних воротах стоять на страже роте Мархоцкого (см. ниже.— Г. Д.); некто Блинский, из отряда какого-то товарища, напившись пьян, выстрелил несколько раз в икону пресвятой Богородицы, писанную в воротах на стене. Бояре принесли жалобу Гонсевскому(13) ; он велел нарядить суд, и коло приговорило Блинского к смерти. Ему отрубили обе руки; а самого сожгли на костре пред воротами. Потом принесли другую жалобу: кто-то выстрелил в крест на церковном куполе, стрела воткнулась в купол. Произвели розыск, но виноватого не отыскали: ему верно отсекли бы руку. Случилось также, что один из пахоликов насильно увел дочь боярина, который возвращался с нею и с женою домой из бани. Обиженный не знал, на кого жаловаться. Наконец, чрез две недели дочь возвратилась в дом родительский: виновного нашли и наряженное коло приговорило его, по польским законам, к смерти. Бобовский, однако, предложил судить по московским законам, к обоюдному удовольствию и поляков и москвитян: виновного высекли кнутом на улице. Он был рад, что голова его уцелела; москвитяне также остались довольны». Мнение девицы для истории не сохранилось. Следует отметить, что за несколько лет до этого серьезно пострадала честь польских дам и девиц, приглашенных на свадьбу Лжедмитрия I и Марины Мнишек.

***

Упомянутый Маскевичем ротмистр Николай Мархоцкий тоже оставил интереснейшие мемуары. В его книге «История Московской войны»(14) объясняются причины поражения польской армии от, казалось бы, не способного на сопротивление Русского царства. Не последней из этих причин видится Мархоцкому алчность «боевых товарищей»:

«Пан Гонсевский собрал совет, на котором некоторые из нас высказались за то, чтобы послать под Смоленск (а было это в мясопуст) и убедить короля немедленно прислать королевича. Мы рассчитывали, что этим укрепим наших московских сторонников, и потому просьбу гетмана поддержали. Однако победили те, кто боялся, что после войны король ничего не заплатит: мол, пусть он завершает войну, как хочет, а мы лишь солдаты и нам нужны деньги, так что будем держать столицу.

Я сказал им, что деньги — еще не означают, будто война закончилась, а именно об этом нам следует думать. Если король не хочет дать королевича, пусть разрешит нам самим о себе позаботиться. А выход был прост: посадить на престол кого-нибудь из первейших бояр с условием, что он оплатит нам службу, — глядишь, и для Речи Посполитой что-нибудь выторгуем. Но эта мысль так в уме и осталась.

А напоследок сказал я: «Помните, что если денег вы и добьетесь, то столицу все равно не удержите. Мы отправляли послов с требованием жалованья, но оно не было собрано». Лишь когда дела изменились, а войско продолжало стоять на своем, Е[го] В[еличество] Король отправил комиссаров, чтобы они, взяв с собой людей, знающих цену подобным вещам, разделили между нами московскую казну. Да и здесь надо было поступить так, как предлагал пан Гонсевский: в казне было немало золота и серебра, и если бы король прислал мастеров монетного дела, то войско получило бы деньги за целую четверть, а все остальное досталось бы королю. Я не знаю, почему к этому совету не прислушались.

Казну растратил большей частью царь Шуйский, а мы разбирали уже остатки, среди которых была [статуя] Иисуса из чистого золота, весом, наверное, в тридцать тысяч червонных злотых. А вот двенадцать апостолов, тоже золотых (ростом с человека), Шуйский отдал перелить в червонные злотые и раздал иноземцам. Наши, обуреваемые жадностью, не пощадили и Господа Иисуса, хотя некоторые предлагали отослать его в целости в Краковский замковый костел — в дар на вечные времена. Но, получив «Иисуса» из московской казны, наши разрубили его на куски и поделили между собой».

***

Наверное, романтика необходима юношеству. Как иначе преподать урок истинного благородства?

«— По какому же поводу дерешься ты, Атос? — спросил Арамис.

— Право, затрудняюсь ответить, — сказал Атос. — Он больно толкнул меня в плечо. А ты, Портос?

— А я дерусь просто потому, что дерусь, — покраснев, ответил Портос.

Атос, от которого ничто не могло ускользнуть, заметил тонкую улыбку, скользнувшую по губам гасконца.

— Мы поспорили по поводу одежды, — сказал молодой человек.

— А ты, Арамис?

— Я дерусь из-за несогласия по одному богословскому вопросу, — сказал Арамис, делая знак д’Артаньяну, чтобы тот скрыл истинную причину дуэли.

Атос заметил, что по губам гасконца снова скользнула улыбка.

— Неужели? — переспросил Атос.

— Да, одно место из блаженного Августина, по поводу которого мы не сошлись во мнениях, — сказал д’Артаньян.

«Он, бесспорно, умен», — подумал Атос.

— А теперь, милостивые государи, когда все вы собрались здесь, — произнес д’Артаньян, — разрешите мне принести вам извинения.

При слове «извинения» лицо Атоса затуманилось, по губам Портоса скользнула пренебрежительная усмешка, Арамис же отрицательно покачал головой.

— Вы не поняли меня, господа, — сказал д’Артаньян, подняв голову. Луч солнца, коснувшись в эту минуту его головы, оттенил тонкие и смелые черты его лица. — Я просил у вас извинения на тот случай, если не буду иметь возможности дать удовлетворение всем троим. Ведь господин Атос имеет право первым убить меня, и это может лишить меня возможности уплатить свой долг чести вам, господин Портос; обязательство же, выданное вам, господин Арамис, превращается почти в ничто. А теперь, милостивые государи, повторяю еще раз: прошу простить меня, но только за это… Не начнем ли мы? »

***

Возможно, читатель утомлен обилием цитат. Что сказать в свое оправдание? Только то, что документ важнее субъективных концепций. Кстати, если Николая Мархоцкого можно обвинить в приукрашивании действительности, так как он издал свои воспоминания книгой, то в отличие от него, а тем более от Александра Дюма, Самуил Маскевич делал записи для себя. Впрочем, и бессмертное произведение Дюма тоже является бесценным историческим памятником, если говорить об истории романтизма. Что же касается нашей истории, то особенный интерес представляет следующая мысль доблестного гусара Самуила Маскевича: «В беседах с москвитянами, наши, выхваляя свою вольность, советовали им соединиться с народом польским и также приобресть свободу. Но русские отвечали: “Вам дорога ваша воля, нам неволя. У вас не воля, а своеволие: сильный грабит слабого; может отнять у него имение и самую жизнь. Искать же правосудия, по вашим законам, долго: дело затянется на несколько лет. А с иного и ничего не возьмешь. У нас, напротив того, самый знатный боярин не властен обидеть последнего простолюдина: по первой жалобе, царь творит суд и расправу. Если же сам государь поступит неправосудно, его власть: как Бог, он карает и милует. Нам легче перенесть обиду от царя, чем от своего брата: ибо он владыка всего света”. Русские действительно уверены, что нет в мире монарха, равного царю их, которого посему называют: Солнце праведное, светило Русское».

В середине XIX в. Н. Г. Устрялов дает к этим словам комментарий: «История доказала, как здраво мыслили наши предки: где Польша се ее волею и что теперь Россия с ее неволею?». В начале XXI в. правота русского историка вызывает сомнения. О чьей, собственно, свободе идет спор, нам предстоит разобраться в следующих очерках.

***

А завершим этот первый очерк второй части мы горестным сетованием на то, что романтизм, а следовательно, и национальная идея, слишком легко относится к виду человеческой крови. Впрочем, когда она ручьями льется и на телеэкранах, то, право, и романтизм выглядит вполне романтично:

«— Жарко, — сказал Атос, в свою очередь обнажая шпагу. — А между тем мне нельзя скинуть камзол. Я чувствую, что рана моя кровоточит, и боюсь смутить моего противника видом крови, которую не он пустил.

— Да, сударь, — ответил д’Артаньян. — Но будь эта кровь пущена мною или другими, могу вас уверять, что мне всегда будет больно видеть кровь столь храброго дворянина. Я буду драться, не снимая камзола, как и вы.

— Все это прекрасно, — воскликнул Портос, — но довольно любезностей! Не забывайте, что мы ожидаем своей очереди…

— Говорите от своего имени, Портос, когда говорите подобные нелепости, — перебил его Арамис. — Что до меня, то все сказанное этими двумя господами, на мой взгляд, прекрасно и вполне достойно двух благородных дворян».

Григорий Дубовис

Комментарии закрыты.