Шевченко — наше всё? (Часть 4)

Опубликовано: 23 Мар 2010 Автор: Иван Ростов

Этой, 4-й, подачей завершаем публикацию эссе нашего постоянного автора Олега Качмарского (г. Ровно) о Тарасе Шевченко, противоречивой личности украинской, русской истории, по сей день вызывающей живой отклик наших граждан. Кто-то считает Кобзаря исключительным выразителем украинской ментальности, кто­то просто из коммерческих или политических соображений выводит его в «великие украинцы». Мы полагаем, что заповедь «не сотвори себе кумира» не должна быть преступаема ни при каких обстоятельствах. Поскольку нарушение ее ведет не только к тоталитаризму и пренебрежению правами личности, но и к духовному краху.

«НД»
————————————————————

Перечитывая «Дневник» Тараса Шевченко, а также его повести, сталкиваешься с весьма странным обстоятельством. Ожидая увидеть человека из народа, со свойственной ему простотой и неприхотливостью, находишь нечто прямо противоположное. В житейском плане Шевченко оказывается весьма привередлив. Посещая в своем путешествии после демобилизации различные города, он в первую очередь обращает внимание на грязь и мусор (в каких крупных городах и поныне нет грязи и мусора?!), на то, что нет для него приличного кабака, а к его услугам нет немца­колбасника. Удивляет также презрительно-снисходительное отношение к азиатским народам. В повести «Близнецы», в которой Шевченко использовал собственные впечатления от окружающей среды, находим следующие весьма характерные выпады: «И представьте его разочарование: дома, ворота да мечети. А зелени только и есть, что крапивы кусточки под забором, а вонь такая, что он не мог и чаю напиться. “Вот тебе и село! Ну, это не диво. Сказано — татарин: ему был бы кумыс да кусок сдохлой кобылятины, он и счастлив”». И немного дальше: «Да еще вонючая татарская лачуга, отведенная мне в виде квартиры, окончательно разогнала мой сон». А вот как он высказывается после созерцания некоего священного дерева, почитаемого аборигенами: «Вокруг дерева и на ветках его навешано набожными киргизами кусочки разноцветных материй, ленточки, пасма крашеных лошадиных волос, и самая богатая жертва — это шкура дикой кошки, крепко привязанная к ветке. Глядя на все это, я почувствовал уважение к дикарям за их невинные жертвоприношения». Как видим, здесь презрение сменяется снисходительностью, но более всего поражает обозначение казахов 2-й половины XIX века словом «дикари»! (Ср., отношение истинно культурного человека к народам, идущим иными путями развития, в романе Владимира Арсеньева «Дерсу Узала».)

Таким образом, вместо человека из народа находим некоего разночинца, получившего начальное образование, достаточно много, но бессистемно читающего, но — что самое главное — получающего внешнее, а не внутреннее образование. Поясняя последнюю мысль, сошлюсь на великого Сен-Мартена: «Никакое внешнее обучение не может дать истины, и внутреннее обучение невозможно до тех пор, пока «Дух, Слово (Логос) и Отец не создадутся в нас», то есть пока человек не раскроет себя духовно Богу» (в кн. Бориса Лемана «Сен-Мартен, Неизвестный философ как ученик дома Мартинеса де Паскуалиса»).

Мыкола Хвылевый
Наш вывод подтверждает сам Шевченко, когда тщится высказывать собственные мнения по поводу событий глобально­исторических: «Не мог я дознаться, на каком народном предании основываясь, покойный князь Воронцов назвал в своих Мошнах гору обыкновенную Святославовою горою, с которой будто бы этот пьяный варяг­разбойник любовался на свою шайку, пенившую святой Днепр своими разбойничьими ладьями». В этом пассаже из «Дневника» обзывание разбойником одного из творцов Русской державы характеризует как раз не князя Святослава, а самого Шевченко, поверхностность его суждений и безапелляционность полузнайки. Также и в следующей фразе: «Главный узел московской старой внутренней политики — православие. Неудобозабываемый Тормоз по глупости своей хотел затянуть этот ослабевший узел и перетянул: он теперь на одном волоске держится». Наследуя Герцена, «Тормозом» Шевченко называет императора Николая, в придачу обвиняя его в глупости, очевидно, себя считая много мудрей. И новоявленный мудрец высказывается, что православие, дескать, «на одном волоске держится». Стоит ли комментировать сие «откровение»? Но вот ирония судьбы. Через полвека вождь украинского модернизма Мыкола Хвылевый определил роль самого Тараса Григорьевича именно как «тормоз». Устами авторского Альтер­эго в романе «Вальдшнепы» говорится буквально следующее:

«— Я хочу сказати, що з Тарасами Шевченками я нічого не маю спільного…

— …Говорячи про Тараса Шевченка, ти мав на увазі віршомазів взагалі чи саме його, божка вашої нації?

— Я мав на увазі й віршомазів взагалі і його зосібна.

— За що ж ти Шевченка так ненавидиш?

— …А за те я його ненавиджу, що саме Шевченко кастрував нашу інтелігенцію. Хіба це не він виховав цього тупоголового раба-просвітянина, що ім’я йому — легіон? Хіба це не Шевченко — цей, можливо, непоганий поет і на подив малокультурна й безвольна людина,— хіба це не він навчив нас писати вірші, сентиментальничати “по-катеринячи”, бунтувати “по-гайдамачому”— безглуздо та безцільно й дивитись на світ і будівництво його крізь призму підсолодженого страшними фразами пасіїзму? Хіба це не він, цей кріпак, навчив нас лаяти пана, як то кажуть, заочі й пити з ним горілку та холуйствувати перед ним, коли той фамільярно потріпає нас по плечу й скаже: “А ти, Матюшо, все­таки талант”. Саме цей іконописний “батько Тарас” і затримав культурний розвиток нашої нації і не дав їй своєчасно оформитись у державну одиницю. Дурачки думають, що коли б не було Шевченка, то не було б і України, а я от гадаю, що на чорта вона й здалася така, якою ми її бачимо аж досі… бо в сьогоднішньому вигляді з своїми ідіотськими українізаціями в соціальних процесах вона виконує тільки ролю тормоза».

Несмотря на предельную жесткость суждений, возразить по сути здесь нечему. Во всяком случае тому, кто без розовых очков внимательно изучает жизнь и творчество Шевченко и его прижизненный и посмертный феномен. По логике заявленных в «Кобзаре» манифестов после невольной военной службы Тарас Григорьевич должен был бы купить себе хату где­нибудь на просторах благословенной Украйны, обрабатывать землю, как впоследствии граф Толстой, и всей своей жизнью демонстрировать неразрывную связь со своей землей и своим народом. Однако такая перспектива для нашего поэта оказалась чем­то вроде маниловской мечты. В реальности он либо промышлял и прохлаждался в Петербурге, либо сибаритствовал в имениях приятелей­помещиков. В этой связи обращает внимание частое использование поэтом в виде ругательства эпитета «пьяный». И князь Святослав у него «пьяный варяг­разбойник», и царь Николай «пьяный» («Любіть царя свого п’яного…»), и гетман Богдан. Исходя из того, что указанные исторические деятели в означенном пороке уличены не были, очевидно, что здесь имеет место психологическая проекция на других собственного негативного качества. Что, опять-таки, не придает большей чистоты писаниям поэта.

«Як­би то ти, Богдане пьяний, Тепер на Переяслав глянув, Та на замчище подививсь,— Упився б, здорово упивсь! І… препрославлений, козачий Розумний батьку!.. і в смердячій Жидівській хаті б похмеливсь. Або-б в калюжі утопивсь, В багні свинячім… Амінь тобі, великий муже,— Великий, славний, та не дуже!.. Як­би ти на світ не родивсь, Або в колисці ще упивсь, То не купав би я в калюжі Тебе, преславного… Амінь!»

Эти датируемые 1859 г. вирши — единственные не пропущенные цензурой в советское издание «Кобзаря». Логика цензоров понятна — в советское время не приветствовалась дискредитация героя Переяславской рады Богдана Хмельницкого. Но, на наш взгляд, главное совсем не это, а то, что вышеприведенные вирши — это вовсе и не поэзия, а не более как обыденная площадная брань. Так же, как и с радостью пропущенные Советами иные вирши: «Хоча лежачого й не б’ють, То і полежать не дають Ледачому. Тебе ж, о Суко! І ми самі, і наші внуки, І миром люди прокленуть! Не прокленуть, а тілько плюнуть На тих оддоєних щенят, Що ти щенила…» В советском (1982) издании «Кобзаря» к этому образчику антипоэзии имеется пояснение: «Вірш написаний у зв’язку із звісткою про смерть імператриці Олександри Федорівни, дружини Миколи І, матері Олександра ІІ. Сатиричний портрет її Т. Шевченко змалював у поемі “Сон”».

Здесь не помешает провести параллель с судьбой великого русского писателя Федора Михайловича Достоевского. За участие в революционном кружке Петрашевского он был приговорен к смертной казни, которая по приказу Николая I в последнюю минуту перед расстрелом заменена 4-летней каторгой с последующим определением в рядовые. Пройдя через столь суровые — просто не сравнимые с шевченковским наказанием — испытания, Федор Михайлович, как известно, не только не обозлился,— напротив, прошел путь духовного преображения. И все последующие произведения писателя представляют собой поиск духовной чистоты и осмысления бесовской сути революционеров-атеистов. У Тараса Григорьевича, к сожалению, видим нечто противное: «…Будем, брате,/ З багряниць онучі драти,/ Люльки з кадил закуряти,/ Явленними піч топити,/ А кропилом будем, брате,/ Нову хату вимітати!» — чаяния, через полвека с удивительной точностью воплощенные в жизнь большевиками.

Пантелеймон Кулиш
Почему развитие поэта происходило именно в этом направлении, выяснить, в общем, несложно. Но для этого вместо сочинения агиографических панегириков глаза нужно держать широко открытыми и называть вещи своими именами. В журнале «Волынские епархиальные ведомости» за 1914 г. в статье «Шевченко и христианская вера» архиепископ Никон (Рождественский) писал: «Вот что читаем мы в 3-м томе сочинений г. Кулиша о его друге Шевченке: “Что же, главным образом, не давало возможности г. Кулишу спасти Шевченка из пьяницкой геенны? Мешали этому доброму делу те приятели Тараса Шевченка, которые, как летучие мыши на свет, летели из своей темноты на славу Кобзаря. Они потакали всем его дурным привычкам, гадостям, и как жиды-шинкари спаивают в селах богатого крестьянина, так они спаивали в столице поэта. Об этом можно многое бы вспомнить, да не прилично Кулишу копаться в гадостях”».

Это, конечно, весьма неприятные сведения. Но если это не ложь, не выдумки, то почему они должны скрываться? Ныне же дела обстоят именно так: итоговые произведения выдающегося представителя украинской литературы Пантелеймона Кулиша, представляющие собой настоящую альтернативу одномерной ее трактовки, по сути дела запрещены. Такие как «История воссоединения Руси», «Отпадение Малороссии от Польши», та же «Жизнь Кулиша» и пр. Почему же такое возможно в наш бесцензурный век? Да потому что помимо официальной существует цензура негласная. И в нашем случае она базируется на культе Великого Кобзаря. Еще в 1928 г. Мыкола Зеров писал: «Куліш… у свою “Историю воссоединения” вніс запальну полеміку з костомаровськими поглядами, а знаменитою приміткою до стор. 24 другого тому, де, нападаючи на “п’яну музу” Шевченка, висловився, що в його поезії багато сміття та полови,— озброїв проти себе все українське громадянство».

Спору нет, фундаментальные установки, на которых должна базироваться национально­культурная идеология, необходимы. Но эти установки должны быть действительно фундаментальны, т. е. не должны бояться никаких критических выпадов. А ежели для их существования требуется что­то скрывать и что­то недоговаривать, а определенные исследования разрушают их до основания, то, значит, это вовсе и не фундаментальные установки.

Мыкола Костомаров
В небольшой цитате из Зерова сплелись три имени, на которых действительно может строиться фундамент национально­культурной идеологии: Кулиш, Костомаров, Шевченко. Но для того чтобы фундамент был прочен, необходимо досконально и непредвзято изучить все хитросплетения творческого наследия этой троицы. Перспективы такой программы воистину грандиозны, мы же в завершение небольшого нашего исследования, посвященного шевченковскому феномену, приведем высказывание о национальном украинском поэте знаменитого русско-украинского историка. Итак, Мыкола Костомаров говорит: «Тарас Григорович прочитав мені свої недруковані вірші. Мене охопив страх: враження, яке вони справляли, нагадало мені Шіллерову баладу “Занавішений санський ідол”. Я побачив, що муза Шевченка роздирала завісу народного життя. І страшно, і солодко, і боляче, і захоплююче було зазирнути туди!!!» Как видим, высказывание весьма восторженное и, казалось бы, в корне противоречащее всему вышесказанному. Но это не так. Дело в том, что целью нашего исследования было развенчание не поэта Шевченко, а культа Шевченко. Что же касается феномена его стихов, то реплика Костомарова как раз­то и поставила все на свои места. «Шевченко як поет,— говорит Николай Иванович,— це був сам народ, що продовжував свою поетичну творчість… Шевченко говорить так, як народ ще й не говорив, але як він готовий був уже заговорити і тільки ждав, щоб із його середовища знайшовся творець, який оволодів би його мовою і його тоном; і слідом за таким творцем так само заговорить і весь народ і скаже одноголосно: “Це — моє”; і буде повторювати довго­довго, доки не виникне потреба нової видозміни його поетичної мови».

Чтобы понять истинный смысл сказанного,— который наверняка и сам говоривший не осознавал,— нужно вспомнить, что 2-я половина XIX века — время преклонения перед абстрактным понятием «народ», время обожествления оного. На волне именно этих идей и взошла звезда Великого Кобзаря. Как же, самородок из крепостных, в своих переполненных взрывными энергиями стихах клеймит позором всех и вся — и пана, и царя, и Бога. О том, что сам народ имеет не только светлую, но и темную сторону, тогда как­то не задумывались. Осознание этого пришло только в 1917-м… Так вот, Тарас Шевченко действительно олицетворение всего народа, полное проявление его сути. Того народа, в котором дерьма не меньше, чем золота…

Олег Качмарский
«Новая демократия» № 18 (130)

Комментарии закрыты.